РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. РАЦИОНАЛЬНОСТЬ И СВОБОДА 282 18 страница  

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. РАЦИОНАЛЬНОСТЬ И СВОБОДА 282 18 страница

Предыдущая11121314151617181920212223242526Следующая

ориентацию. Например, география, используя методы физики,

химии, биологии выступает как предметно ориентированная. Но

та же география нередко функционирует как носитель метода

или подхода и входит в программно-предметный комплекс уже

совсем в другой роли.

Выше, рассматривая соотношение географии и биологии, мы

опирались на точку зрения И.Шмитхюзена. Но возможна и совсем

другая позиция. Например, по мнению Э.Мартонна, география

прежде всего является носителем определенного метода,

существенный компонент которого - принцип пространственно-

сти. Мартонн пишет: "...Ботаник изучает органы какого-либо

растения, его условия жизни, его положение в систематике;

если же он пытается определить его область распространения,

он говорит, что дело идет о "ботанической географии". Геолог

____________________

25 Мандельштам Л.И. Лекции по оптике, теории

относительности и квантовой механике. М., 1972. С. 401-402.

26 Румер Ю.Б., Рывкин М.Ш. Термодинамика,

статистическая физика и кинетика. М., 1972. С. 10.

анализирует механику вулканического явления самого по себе;

когда же он пытается установить распределение вулканов по

земной поверхности, то он приходит к заключению, что это -

область физической географии"27. Кто же прав - Мартонн или

Шмитхюзен? Скорей всего, правы оба. Речь идет просто о

разных симметричных преобразованиях, которые в одном случае

делают географию элементом предмет-предметного комплекса, а

в другом - программно-предметного. В рамках последнего

география выступает, вероятно, прежде всего как картография.

Не случайно Э. Мартонн пишет: "Не утверждая, что география и

картография являются синонимами, все же следует отметить,

что всякое исследование приобретает географический

отпечаток, когда пытаются выразить результаты его

картографически"28. Подавляющее большинство бросающихся в

глаза связей между науками обусловлено нарушением

программно-предметной симметрии. И если открытия в области

физики означают нередко переворот и в химии, и в геологии, и

даже в археологии, если химия воздействует на биологию, то

все это представляет собой взаимодействие традиций в рамках

программно-предметного комплекса, но не идеализированного, а

реального, т.е. с нарушенной симметрией. И не только науки

программно-методической ориентации влияют на предметно

ориентированные дисциплины, но и наоборот. Нельзя

представить себе развитие физики без геологии и минералогии,

т.е. без янтаря и турмалина, без кристаллов, без

естественного магнетизма, без астрономии с ее теорией



Солнечной системы, без сверхпроводящей керамики и многого

другого.

е) Рациональная реконструкция и кумулятивизм

Предложенная модель коренным образом противоречит идее

рациональной реконструкции развития науки. Рациональная ре-

конструкция предполагает некоторую единую нормативную про-

грамму, а в рамках нашей модели мы имеем много замкнутых с

точки зрения рациональности программ. Замкнутых в том смысле

слова, что ни одна из них не задает рационального акта

выхода в другую программу. Это не исключает взаимодействия и

даже очень тесного, но оно лежит за пределами

рациональности, хотя и обусловлено, как мы старались

показать, фундаментальной структурой науки. У Грессли в ходе

его занятий стратиграфией не было никаких оснований ставить

задачу создания совершенно новой области знания. Его

палеогеографический "результат" мог быть подхвачен только

другой программой. Можно сказать, что и для географии и для

геологии это был непреднамеренный результат. Аналогичным

образом Дэвис, строя свою теорию рельефа, не собирался

развивать тектонику, да и не мог, не имел оснований ставить

перед собой такую цель. Иными словами, с точки зрения

рациональной постановки задач перед нами набор лейбницевских

монад, ни одна из которых не имеет окон.

____________________

27 Мартонн Э. Основы физической географии. Т. 1. М.;

Л., 1939. С. 26.

28 Там же. С. 27.

Идея рациональной реконструкции тесно связана с совсем

другой моделью науки, которую принято называть кумуляти-

вистской. Очень часто, читая труды по истории науки, можно

представить дело так, точно огромное количество ученых

дружно идет к одной и той же заранее намеченной цели,

спотыкаясь и падая, делая ошибки, но в конечном итоге

достигая истины, т.е. того уровня знаний, на котором

находится сам историк. Это и понятно, ибо автор как раз и

хотел показать, как все участники процесса, начиная с

древних времен, дружно несли крупицы знания в его

сегодняшнюю "копилку". А то, что все пришли к тому, к чему

пришли, определяется самим объектом, самой природой, т.е.

опять-таки тем уровнем знаний, на котором находится сам

историк.

Изложенные представления - это и есть кумулятивистская

модель развития науки, в рамках которой до сих пор, несо-

мненно, мыслят многие ученые и историки. Первый удар по этой

модели нанес Т.Кун своей теорией научных революций. Кун об-

ратил внимание на то, что ученый в своей работе, в своем

мышлении жестко запрограммирован, что он парадигмален, что в

науке все осуществляется в рамках достаточно однозначных

традиций. На это, впрочем, обращали внимание и раньше, но

именно Кун впервые рассмотрел традиции как необходимый

конституирующий фактор в развитии науки, функционирующий не

в качестве тормоза, но, напротив, определяющий ее быстрое

развитие. Научные революции, по Куну, - это смена парадигм,

смена программ, замена одних традиций познания и мышления

другими. В чем конкретно это противоречит кумулятивистской

модели? Да в том, что кумулятивизм, строго говоря,

предполагает одну парадигму, одну программу, в которой

работают все, начиная с первых шагов познания. Он

предполагает, явно или неявно, что все мыслят и познают

одинаково, что существует единая общечеловеческая

рациональность, единый суд разума. А в рамках концепции

Куна, в истории происходит революционная смена фун-

даментальных программ познания, и на место единого для всех

эпох разума приходят разные исторические типы рационально-

сти29.

Сокрушив кумулятивизм, Кун, однако, породил новую и до-

статочно фундаментальную проблему, проблему новаций.

Действительно, если ученый жестко запрограммирован в своей

работе, то как происходит смена самих этих программ? Можем

ли мы, работая в некоторой парадигме, изменить эту

парадигму? Не напоминает ли это барона Мюнхаузена, который

вытащил сам себя за волосы из болота? Но, породив проблему,

Кун одновременно и заложил основу для ее преодоления.

Парадигма не одна, их много, они исторически сменяют друг

друга, они разные в разных областях знания. Множественность

парадигм подает надежду, ибо у нас появляется возможность их

взаимодействия. Именно на взаимодействии разных программ и

построена предложенная модель, однако, как мы уже отмечали,

____________________

29 Гайденко П.П. Проблема рациональности на исходе XX

века // Вопр. философии. 1991. N 6.

это взаимодействие лежит за пределами рациональности, оно

происходит в мире относительного неведения.

Чем же объяснить живучесть кумулятивистских представлений, а

с ними и идеи рациональной реконструкции? Мы полагаем, что

это можно рассматривать как одно из проявлений действия

коллекторских программ. Очевидно, что любая коллекторская

программа осуществляет работу аккумуляции знаний, собирая их

везде, где только можно и преобразуя их в соответствии со

своими требованиями. В этом и состоит ее предназначение.

Иногда развитие науки начинается не с исследования, а именно

с работы коллектора, который отбирает и систематизирует

практический опыт, рефлексивно преобразуя тем самым задним

числом практическую деятельность в познавательную.

Носитель коллекторской программы не может не быть куму-

лятивистом. И это не является его недостатком, это его роль

или амплуа. Другое дело, если речь идет об историке науки. У

него совсем другая роль. Его задача не в том, чтобы

систематизировать знания прошлого, а в том, чтобы проследить

их развитие. И вот тут вдруг обнаруживается, что поставив

перед собой задачу написать историю какой-либо области

знания, например, палеогеографии, историк почти неминуемо

попадает в плен соответствующей коллекторской программы. А

как иначе, ведь именно она оказывается для него путеводной

нитью на необозримых просторах прошлого. Что и как искать на

этих "просторах"? Ведь границы и признаки

"палеогеографичности" задает именно коллекторская программа.

Иными словами, в подавляющем количестве случаев историк

начинает работать следующим образом: стоя на позициях

соответствующей и, разумеется, современной коллекторской

программы, он начинает искать в прошлом те тексты и тех

авторов, которых он мог бы ассимилировать.

Практически это означает, что читая труды прошлых эпох,

историк сам постоянно осуществляет симметричные преобразо-

вания, усматривая в этих трудах отдельные сведения,

относящиеся к палеогеографии. В этом плане не только

А.Грессли может оказаться палеогеографом, но и многие,

многие авторы, жившие задолго до него. Ведь это так

очевидно, что, объяснив находки ископаемых раковин

перемещением моря, мы тем самым сказали что-то и о море. Это

так очевидно, что, казалось бы, и не требует особого

анализа. Не ясно только, почему палеогеография появилась все

же как особая дисциплина только в XIX в., а экология -

только после Э. Геккеля, сформулировавшего новую коллектор-

скую программу. Следствия у такой очевидности по крайней

мере три. Первое - это полная неспособность видеть в

развитии науки такой феномен, как формирование и развитие

коллекторских программ. Они скрыты от историка, ибо

заслонены его собственной личностью. Он сам и есть эта

коллекторская программа. Второе неизбежное следствие - это

"линеаризация" исторического процесса в духе кумулятивизма.

Третья - иллюзия возможности и допустимости рациональной

реконструкции исторического развития.

Представление о рефлексивной симметрии, помимо всего

прочего, важно для историка науки как предостережение: не

осуществляйте сами рефлексивно симметричных преобразований,

предоставьте это делать участникам исторического процесса.

Нам представляется, что реализация этого предостережения

может неожиданно очень сильно обогатить и усложнить картину

развития знания.

Проблема рациональности и принцип дополнительности

Какое же место рациональная реконструкция должна занимать в

рамках историко-научного исследования? Означает ли сказанное

выше, что мы в принципе должны отбросить этот подход и

заменить его каким-то другим? Это третий и последний из

поставленных нами вопросов, и мы переходим теперь к его рас-

смотрению.

Нетрудно заметить, что предложенная выше модель вовсе не

исключает идей рациональной реконструкции. Действительно, мы

утверждаем, например, что Дэвис не решал задач тектоники, но

решал задачи геоморфологии. Тем самым мы, отказываясь давать

рациональную реконструкцию его деятельности как геолога, в

то же время даем такую реконструкцию для его акций в области

геоморфологии. В такой же степени, если вспомнить пример,

приведенный в самом начале, отрицая, что человек, зашел в

магазин и купил книгу целенаправленно, мы обосновываем это

тем, что он шел в гости, т.е. ставил другую цель. Отказывая

в рациональности одним акциям, мы тут же приписываем ее

другим. Это вовсе не является упущением или досадным

недосмотром. Отнюдь нет. Более того, мы полагаем, что из-

бежать рациональной реконструкции в принципе невозможно.

Важно другое, важно понять ее место в системе описания

человеческой деятельности.

С нашей точки зрения, это место определяется принципом

дополнительности Н.Бора. Бор в своих работах неоднократно

пытался перенести принцип дополнительности из квантовой

механики в другие области знания и, в частности, в сферу

гуманитарных дисциплин. Один из наиболее простых и

прозрачных его примеров - это пример с описанием слова или

понятия. "Практическое применение всякого слова, - пишет Бор

в одной из статей, - находится в дополнительном соотношении

с попытками его строгого определения"30. Что имеется в виду?

Очевидно, что "практическое применение" слова не нуждается в

каком-либо определении. Оно задается набором имеющихся у нас

образцов словоупотребления и конкретной ситуацией, в которой

мы находимся. Назовем все это в совокупности контекстом

словоупотребления. Очевидно, что такой контекст постоянно

меняется от ситуации к ситуации, и слово, строго говоря, не

имеет точного и раз навсегда заданного значения. Что же

происходит, если мы делаем попытку дать этому слову точное

определение? Речь, очевидно, идет не о том, чтобы выявить

уже существующее реальное значение, ибо такого точного

значения просто нет, а о том, чтобы это значение заново

построить, опираясь на мощь нашего языка, на его

аналитический потенциал. Иными словами, мы не столько

____________________

30 Бор Н. Избранные научные труды. М., 1971. Т. II.

С. 398.

определяем слово, сколько его видоизменяем, помещая в новый

контекст сопоставлений.

Контекст словоупотребления можно рассматривать как аналог

прибора в квантовой механике. Слово само по себе просто не

имеет значения, оно его приобретает только в определенном

контексте. Но в таком случае попытка точного определения -

это коренное изменение контекста, т.е. использование

принципиально иного прибора, что создает и новое значение.

Контекст практического словоупотребления ситуативен и

индивидуален, контекст описания и определения связан с

претензией на надиндивидуальность и общезначимость. Поэтому,

употребляя слово, мы не способны дать ему определение,

соответствующее фактическому контексту. Для этого нужен

новый контекст, контекст языка, подключая который, мы,

однако, меняем и значение. А нельзя ли, определив слово,

строго использовать его затем только в соответствии с

определением? Можно, но очень быстро обнаружится, что

реальная практика все же нарушает границы, заданные

определением.

Сказанное легко переносится и на более сложные случаи.

Определяя слово или понятие, мы фактически формулируем не-

которые правила словоупотребления. Но реально человек дей-

ствует не по правилам, а по образцам. Именно наличие

образцов объясняет кажущуюся парадоксальность ситуации,

когда носитель языка действует якобы по правилам, не имея

возможности эти правила сформулировать. Поэтому можно

говорить вообще о дополнительности между практической

реализацией образцов, с одной стороны, и формулировкой

правил деятельности, с другой. Вспомнив проведенную в самом

начале аналогию, можно сказать, что рациональная

реконструкция речевой деятельности дополнительна по

отношению к ее практическому осуществлению. Но отсюда уже

всего один шаг к проблеме рациональной реконструкции

процесса развития науки.

Однако, раньше, чем переходить к науке, попробуем уточнить

наши исходные представления. Принцип дополнительности в

сфере гуманитарного знания основан на следующих предполо-

жениях. 1. Деятельность в основном воспроизводится по образ-

цам. Воспроизведение непосредственных образцов - это исход-

ный и фундаментальный механизм социализации опыта.

2. Отдельно взятый образец не задает никакого четкого множе-

ства возможных реализаций, т.е. строго говоря, и не является

образцом. Это обусловлено тем, что все на все похоже, и

поэтому утверждение "X сходно с Y" всегда истинно. 3. Только

в конкретной ситуации, в конкретном контексте образец теряет

свою неопределенность и приобретает более или менее

фиксированное содержание. Так, например, одни и те же

действия в зависимости от предыдущих или последующих актов

могут выглядеть и как вскапывание газона для посадки цветов,

и как поиск червей для рыбной ловли, и как копание канавы и

т.д. и т.д. Иными словами, деятельность создается

контекстом. 4. Контекст - это аналог прибора при

характеристике деятельности. Разные "приборы" порождают

разное содержание, а если приборы несовместимы, то мы

получаем дополнительные характеристики. В качестве таких не-

совместимых "приборов" выступают контекст практической реа-

лизации и контекст описания. В одном случае, мы воспроизво-

дим образец в конкретной и неповторимой ситуации, не привле-

кая опыта, зафиксированного в языке, в другом - привлекаем

этот опыт, уничтожая тем самым специфику и неповторимость

ситуации. 5. В качестве дополнительных параметров или допол-

нительных описаний выступают указание образцов, т.е.

описание механизма деятельности, с одной стороны, и описание

ее содержания, с другой. Зная образцы, мы не можем четко

зафиксировать содержание, ибо оно объективно недостаточно

определено, а "фиксируя" его средствами языка, порождаем

нечто такое, что никак не содержится в образцах.

Из сказанного следует, что любая попытка описать содержание

деятельности, включая и рациональную реконструкцию, есть

выход за пределы реальных механизмов этой деятельности. А

анализ механизмов не дает возможности описать содержание,

ибо оно недостаточно определено. Поскольку, однако, нас не

устраивает абсолютно бессодержательная история, мы вынуждены

постоянно балансировать между желанием дать рациональную и

содержательную реконструкцию, с одной стороны, и в то же

время выявить механизм развития, с другой. Но увлекаясь

одним, мы полностью теряем другое. По сути дела,

рациональная деятельность, как мы ее выше определили, т.е.

акция с четкой целевой установкой и четкими требованиями к

продукту и процедурам - это артефакт, это порождение

рефлексии, т.е. феномен созданный нашим описанием. Реальная

деятельность есть нечто гораздо более неопределенное, нечто

порождающее все новые и новые попарно симметричные версии,

но никогда не совпадающее ни с одной из них.

И в завершение проиллюстрируем действие принципа до-

полнительности на конкретном примере истории науки, который

к тому же интересен и еще в одном отношении: он иллюстрирует

смену типов рациональности, что является достаточно суще-

ственным препятствием на пути рациональной реконструкции.

Галилео Галилей следующим образом определяет равномерное

движение: "Движением равномерным или единообразным я называю

такое, при котором расстояния, проходимые движущимся телом в

любые равные промежутки времени, равны между собою"31.

Современный комментатор пишет: "Если мы обозначим скорость

этого движения через V, время через t и пройденный путь

через S, то в соответствии с определением равномерного

движения будем иметь, что S = Vt" 32.

Итак, уже из определения следует, что Галилей владел тем же

самым представлением о равномерном движении, с которого и мы

начинаем изучение механики. Ну разве это не очевидно? Если

принять, что скорость - это путь, проходимый телом в единицу

времени, то пройденное расстояние пропорционально времени,

т.е. S = Vt, откуда следует, что (V = S/t). Все тривиально

просто. Не ясно только одно: а почему Галилей, дав свое

____________________

31 Галилей Галилео. Сочинения. М.; Л., 1934. Т. I.

С. 282.

32 Там же. С. 650.

определение, формулирует затем четыре аксиомы и доказывает

шесть теорем, хотя и аксиомы, и теоремы представляются

современному читателю совершенно тривиальными. Судите сами,

вот одна из аксиом: "Расстояние, проходимое при одном и том

же равномерном движении в более продолжительное время,

больше, нежели проходимое в менее продолжительное"33. Ну

зачем эти аксиомы, если мы уже приняли, что S = Vt ? А вот

теорема: "Если два тела движутся равномерно, то отношение

скоростей их равняется отношению пройденных расстояний,

умноженному на обратное отношение времен движения"34. Ну

зачем нужно эту теорему доказывать, если мы владеем формулой

V = S/t ?

Дело, однако, в том, что Галилей не пользовался и в принципе

не мог пользоваться указанной формулой. Ее вводит впервые

Леонард Эйлер, полностью осознавая при этом возможные

трудности понимания. "Здесь может, пожалуй, возникнуть со-

мнение, - пишет он, - по поводу того, каким образом можно

делить путь на время, так как ведь это - величины

разнородные, и, следовательно, невозможно указать, сколько

раз промежуток времени, например, в 10 минут, содержится в

пути длиной, например, в 10 футов"35. На следующих страницах

Эйлер дает два пояснения, указывая, в частности, что

затруднение исчезает, "если мы сведем все к отвлеченным

числам". Пояснения показывают, что Эйлер вполне серьезно

относится к вопросу, связывая с ним реальные трудности.

Можно сказать, что мы сталкиваемся здесь с двумя разными

способами использования математики, с двумя разными типами

рациональности. Для Галилея символическая запись, по-види-

мому, аналогична записи на естественном языке и должна фик-

сировать некоторое объективное отношение. Она при этом

только выражает содержание знания, но не является элементом

этого содержания. Иными словами, Галилей воспринимает

выражение V = S/t по аналогии с высказываниями типа "Иван

выше Петра" или "В сутках 24 часа". Поэтому Галилей мыслит

пропорциями, но не может записать формулу типа V = S/t ,

ибо она не выражает никакого реального отношения

обозначаемых величин. В отличие от этого у Эйлера

математические выражения начинают играть роль

репрезентатора, роль модели, становясь тем самым элементом

содержания знания. Поясним это на простом примере. Говоря,

что земля подобна шару, мы используем представление о шаре в

качестве репрезентатора. Что касается языкового выражения

"Земля - шар", то оно только фиксирует отношение

репрезентации. Но в такой же степени, утверждая, что в слу-

чае равномерного движения V = S/t , мы это последнее

выражение используем в качестве репрезентатора, в качестве

модели, но вовсе не в роли вербального описания. Строго

говоря, высказывание полностью должно иметь такой вид:

"Скорость равномерного движения определяется формулой

____________________

33 Там же. С. 283.

34 Галилей Галилео. Сочинения. С. 290.

35 Эйлер Л. Основы динамики точки. М.; Л., 1938.

С. 287.

V = S/t". Сама формула выступает здесь в двоякой роли: с

одной стороны, она обозначает сама себя, т.е. используется

автономно, с другой, - выступает как модель, как объект, с

которым можно оперировать по законам элементарной алгебры.

Такова новая парадигма мышления, берущая в данном случае

свое начало в работах Эйлера.

Приведенный пример хорошо иллюстрирует границы и место

рациональной реконструкции в свете принципа дополни-

тельности. С одной стороны, в науке постоянно происходит

процесс аккумуляции знаний. Он необходим, ибо в противном

случае наука просто не могла бы развиваться. Он неизбежно

связан с рациональной реконструкцией прошлой деятельности,

ибо мы представляем себе Галилея как работающего на нас, как

ученого, который внес что-то в нашу "копилку", т.е. решал

наши задачи. Галилей, с этой точки зрения, среди прочих

своих заслуг дал нам формулу V = S/t . Да, он почему-то

выразил ее довольно сложным образом, но его изложение

упростили последующие авторы.

Во всем этом, как уже ясно, есть и другая сторона.

Аккумуляция прошлых знаний предполагает их переосмысление в

свете современных представлений, в свете новых норм или

принципов рациональности, предполагает включение этих знаний

в новый контекст. А это все существенно меняет их исходное

содержание. Иного пути, однако, у нас просто нет. Можно, ко-

нечно, читая Галилея, попытаться понять его в контексте

эпохи, в контексте начала XVII века, это возможно, и это как

раз и старается сделать историк. Но и он не способен

полностью вырваться из сферы притяжения современной ему

науки и культуры, современного ему языка. Он и не должен

этого делать, ибо перестанет быть историком, а станет

жителем далекого прошлого. Историк должен сообщить что-то

своему современнику. А для этого надо перейти на современный

язык, и Галилей сразу перестанет быть подлинным Галилеем.

Значит ли это, что о Галилее вообще нельзя ничего сказать,

не искажая историческую действительность? Нет, не значит.

Трудности связаны прежде всего с содержанием знаний, с их

интерпретацией или переизложением, с их пониманием. Что

Галилей понимал под скоростью равномерного движения? Чем его

понимание отличается от современного? Обратите внимание, все

его утверждения вполне правильны и с нашей точки зрения, все

задачи, доступные нам, и он мог бы решить. Так, может быть,

наши знания просто совпадают? Нет, не совпадают. Более того,

они из мира другой рациональности, они иные по своему строе-

нию. Это строение, как было показано, вполне можно описать -

строение, но не содержание. Мы можем показать, что Галилей

понимал формулу V = S/t в свете других образцов, мы можем

примерно указать на характер этих образцов. Но такое

описание бессодержательно. А описание содержания - это

переизложение. И поскольку наши знания устроены иначе,

переизложение есть изменение. Это хорошо видно на примере

приведенных выше комментариев.

Как же в таком случае писать историю? У нас две возможности.

Первая - переизложение содержания знаний в их историческом

развитии. Здесь действует принцип кумулятивности и вполне

возможна рациональная реконструкция исторического процесса,

ибо в самой исходной установке уже заложено соблюдение

единых принципов и норм рациональности. Разумеется, это

будет крайне модернизированная, презентистская история, в

рамках которой знания вырываются из их исторического контек-

ста и включаются в систему современных представлений. Другой

путь - это анализ традиций, в рамках которых работает

исследователь, анализ тех механизмов, которые как раз и

определяют тип рациональности. В первом случае мы припишем

Галилею вполне современное понимание равномерного движения,

указав, возможно, только на некоторое несовершенство

изложения. Во втором - речь пойдет о том, что Галилей

воспринимает математику в традициях использования

естественного языка, а не в традициях моделирования, что его

знания в этом плане принципиально иначе устроены, чем знания


4490438658541357.html
4490550287278518.html
    PR.RU™